Только теперь д’Артаньян спохватился, что не снял навязанное герцогиней де Шеврез маскарадное одеяние, синий плащ королевских мушкетеров, – да так и несся в нем по Парижу.
Кровь бросилась ему в лицо при последних словах Арамиса, и он надменно ответил, выпрямившись и скрестив руки на груди:
– Если вы намеревались меня оскорбить, то жестоко ошиблись. Подобные эпитеты свидетельствуют лишь о вашей глупости.
– Неужели? – с интересом спросил Арамис, приняв вид человека, которому больше некуда спешить. – Не будете ли так любезны повторить?
Д’Артаньян открыл было рот… и прикусил язык. Он никак не мог сейчас драться – когда в его руках, быть может, была жизнь короля и кардинала, когда ставкой в игре была корона Франции, над которой неожиданно сгустилась мрачная тень…
– Соблаговолите назначить время и место, – сказал он нетерпеливо. – Любые секунданты, любые условия, меня устроит все. Но сейчас я спешу по чрезвычайно важному…
Арамис, со злым огоньком в глазах, бесцеремонно прервал:
– Вас что, необходимо оскорбить действием, трус вы гасконский? Быть может, вы и тогда не будете драться?
Только теперь д’Артаньян в полной мере осознал, в каком положении находился Атос тогда, в Менге. Собрав всю силу воли, он попытался взять себя в руки, но ничего из этого не вышло – рука сама метнулась к эфесу шпаги, и собственный голос он слышал словно бы со стороны:
– Кого это вы назвали трусом?
– Вас, милейший. Вы не только трус, но и полишинель. Кто вам позволил напяливать плащ столь славной роты, которого вы недостойны? Да вы невероятный нахал!
– Быть может, – ответил д’Артаньян сквозь зубы. – Вот только не вам, господин недопеченный аббатик, учить меня хорошим манерам.
– Как знать…
Возле них – на значительном отдалении, понятно – уже собирались парижские зеваки, обладавшие прямо-таки мистическим чутьем на подобные зрелища и способные безошибочным нюхом определить за безобидным вроде бы разговором прелюдию к поединку…
– Ну так что же? – осведомился Арамис. – Угодно вам проследовать со мною… ну, скажем, на пустырь за Люксембургским дворцом?
– Черт побери, нет! – сказал д’Артаньян и, не колеблясь более, обнажил шпагу. – Я спешу по невероятно важному делу, и у меня нет времени на шутов вроде вас, несостоявшихся священников, вообразивших себя бретёрами… Либо деритесь прямо здесь, либо проваливайте к чертовой матери, а я вас прогоню уколами в зад!
– Здесь? – спросил Арамис, невольно оглядываясь.
В самом деле, место было выбрано не только многолюдное, но и опасное для обоих участников дуэли – справа была церковь Сен-Жермен Локсерруа, а справа, совсем близко, Лувр. Даже не особенно приходилось напрягать взгляд, чтобы рассмотреть кариатиды западного крыла королевского дворца, а также швейцарских гвардейцев у одного из входов…
– Говорю вам, у меня совершенно нет времени! – воскликнул д’Артаньян. – Или соблаговолите назначить время и место, чтобы мы встретились чуть попозже, или катитесь к черту!
– Здесь может быть умысел…
– Прах вас побери, не я вас остановил, а вы меня, болван! – прямо-таки взревел д’Артаньян. – Мне и навязывать условия! Ну? Ладно, ладно, проваливайте отсюда, аббатик, у меня нет времени, и я, чего доброго, постараюсь вас убить моментально…
– Посмотрим, как это у вас получится! – вскричал побледневший Арамис и тоже выхватил шпагу. – Ну, извольте!
Клинки скрестились, последовало несколько выпадов.
– Люди добрые, лопни мои глаза, это же Бутвиль! – заорал кто-то из растущей толпы зевак. – Точно вам говорю, это сам знаменитый Бутвиль! Кто еще способен драться возле Лувра?!
Слышавший это краем уха д’Артаньян был несказанно обрадован репликой случайного зеваки – немалая честь быть принятым за легендарного Франсуа де Монморанси, сеньора де Бутвиля, непревзойденного забияку, обожавшего устраивать дуэли в самом центре Парижа в знак особого презрения к строгим эдиктам короля и кардинала-министра! Пожалуй, даже Бутвиль до сих пор не завязывал поединка в паре шагов от Лувра…
Но некогда было тешить самолюбие – рассерженный Арамис напирал не на шутку… Д’Артаньян, отпрыгнув назад и вынудив противника повернуться лицом к солнцу, а значит, оказаться в заведомо невыгодном положении, налетел, как вихрь. Он превзошел самого себя, казалось, что в руке у него сверкает молниями Зевса целая дюжина шпаг, – вот только гасконцу было не до столь высокопарных сравнений, да и о Зевсе он имел самое смутное представление все от того же недостатка образования. Он просто стремился покончить дело как можно быстрее и с наибольшей для себя выгодой – он сейчас не имел права оказаться убитым или раненым…
Собственно, они были не в равном положении – за Арамисом стояли лишь его уязвленная гордость и стремление свести счеты, а вот гасконец ощущал себя ответственным и за других, и, да простятся ему столь пафосные мысли, за Францию…
Острие шпаги Арамиса пробило край плаща – но д’Артаньян, молниеносно уклонившись, уже нанес удар в правую руку противника, на ладонь повыше локтя.
Арамис, издав невольный стон, разжал пальцы, и шпага загремела по брусчатке. Быстренько наступив на нее ногой, чтобы поединок, не дай бог, не затянулся, – вдруг Арамис столь же ловко дерется и левой? – д’Артаньян приставил противнику острие к груди и быстро спросил:
– Признаете себя побежденным? Ну, не тяните, мне некогда с вами возиться! Признавайте себя побежденным или, клянусь богом…
– Признаю, – нехотя произнес Арамис, зажимая рану левой ладонью и пошатываясь.
– Ну, то-то, – удовлетворенно вздохнул д’Артаньян, побыстрее вкладывая свой клинок в ножны. – Вашу шпагу я, с вашего позволения, и на этот раз прихвачу с собой, поскольку имею на это полное право. Не волнуйтесь, она у меня будет висеть на почетном месте рядом с дюжиной других, из которых половина когда-то принадлежала вам и вашим товарищам по роте… Послушайте, Арамис! Откровенно вам говорю, бросьте вы эту дурную привычку – драться со мной. Сами видите, ничего хорошего из этого не выходит – ни тогда, в книжной лавке, ни теперь…
– Вообще-то говорят, что бог любит троицу, – процедил Арамис, пошатываясь от потери крови, но силясь сохранить вид несгибаемый и стоический. – Мы еще встретимся.
– Ладно, ладно, как хотите… Ну, мне пора бежать. О вас позаботятся – тут столпилось столько народу… Вот черт!
Д’Артаньян с упавшим сердцем убедился, что бежать поздно, да и некуда – зеваки брызнули во все стороны, словно вспугнутые воробьи, и вокруг гасконца стало смыкаться кольцо не менее чем из двадцати стражников, низко опустивших алебарды. Д’Артаньяну они показались ордой спятивших поваров, накинувшихся со шпиговальными иглами на заячью тушку.
Какой-то миг он лелеял безумную надежду вооруженной рукой пробиться сквозь сомкнувшееся кольцо, но с тяжким вздохом расстался с этой мыслью. У стражников были алебарды немецкого образца, имевшие на навершии длинное широкое острие размером со старинный меч. При первом же взмахе шпагой два десятка этих жутких лезвий моментально бы превратили гасконца в то самое подобие шпигованного зайца. Даже шпага записного храбреца бессильна против такого количества алебард…
Благоразумно не приближаясь, держась поодаль, начальник стражи громко распорядился:
– Шевалье, извольте немедленно…
– Ну да, ну да, – проворчал д’Артаньян. – Отдать вам шпагу… Что еще может прийти в голову полицейским крючкам? У вас крайне убогая фантазия, господа… Вечно одно и то же. Вот, держите обе.
Видя, что сражения не предвидится, стражники уперли алебарды древками в землю. Д’Артаньян проводил грустным взглядом обе шпаги, свою и трофейную, перекочевавшие от начальника стражи к какому-то вовсе уж простоватому детине, рыжему, как Иуда. Что поделать, сопротивление было бессмысленно, достаточно вспомнить о Карле Смелом[28]…
Зеваки, ободренные мирным завершением конфликта, вновь сбились в плотную толпу. Кто-то громко объяснял соседям, что это сеньор де Бутвиль, отчаянный бретёр, попытался было превзойти самого себя, но, пожалуй что, перегнул палку…
Д’Артаньян был так озабочен и расстроен, что даже не попытался громко внести ясность – хотя при других обстоятельствах непременно указал бы добрым парижанам на их ошибку.
– Пойдемте, шевалье? – предложил начальник стражи вполне мирно, видя, что пленник не сопротивляется.
– В Шатле или в Консьержери? – осведомился д’Артаньян с недюжинным знанием вопроса.
– В Консьержери, если ваша милость не возражает. Это гораздо ближе, а вам вряд ли есть разница… Даже наоборот, вам от Консьержери выйдет прямая выгода. От Консьержери гораздо дальше до Гревской площади, чем от Шатле, и когда вас поведут на плаху, полчасика дольше будете любоваться божьим светом…
